30 лет штурма больницы в Буденновске: откровенный разговор с фотографом, ставшей заложницей ужасов 1995 года
- 18 июня 2025
- administrator
Наталья Медведева, запечатлевшая обе Чеченских войны, поделилась с «МК» воспоминаниями о трагических событиях террора радикалов
17 июня — одна из самых страшных дат в истории борьбы современной России с терроризмом. В этот день 30 лет назад была предпринята неудачная попытка штурма больницы города Буденновск Ставропольского края, захваченного людьми чеченского боевика Шамиля Басаева.
Наталья Медведева прошла две чеченские войны, но вместо автомата в ее руках был фотоаппарат. В июне 1995 года в возрасте 31 года она отправилась в раздираемый бесчеловечным террором чеченских боевиков город Буденновск Ставропольского края, получила осколочное ранение и контузию, стала добровольной заложницей Шамиля Басаева с группой журналистов из 12 человек и создала легендарные фотографии. Сегодня эти кадры – бесценная часть нашей непростой истории. «МК» побеседовал с живым свидетелем зверств радикальных исламистов.
тестовый баннер под заглавное изображение
– Во время начала теракта я находилась в Москве. Тогда я работала в «Огоньке». Увидела по телевизору, что творится, и сразу стала проситься в эпицентр событий. Конечно, начальник отдела меня не пустил. Дело в том, что я до этого ездила в Чечню искать Дудаева - уехала на пять дней, а пропала на два месяца. И я сказала руководителю: «Я вас просто ставлю в известность, что уезжаю. Еду за свой счёт». Мне отвечают: «Наташ, ради Бога, только никуда не ходи. Вот там, где все, стой и ты. Никуда не суйся, пожалуйста». Я, разумеется, пообещала. 18 июня приехала, и через два часа меня ранили.
– Это была моя четвертая поездка в зону боевых действий, связанных с Чеченской войной. Я приехала в Минводы, нашла журналистов, которые тоже хотели ехать в Буденновск. Мы взяли на четверых машину. Везший нас водитель рассказывал по дороге истории вроде «вот здесь два дня назад, прямо на этом месте убили журналистку Наташу Алякину». И я почему-то знала, что и со мной что-то случится, но я выживу. В самом Буденновске дорога к захваченной больнице проходила через несколько блокпостов. Кругом ходили военные и отлавливали журналистов, а мы, конечно, разбегались как саранча, стучались в дома, залазили в окошки. Я встретила знакомую, Алину Грачеву, мы с ней подошли к первому блокпосту, начали придуряться: мол, нога болит, разрешите посидеть тут немного. Нас приняли и даже накормили гречневой кашей с тушенкой. Ели специально как можно дольше, чтобы не попросили на выход. Потом пришел сотрудник силовых структур, который в апреле допрашивал меня в Грозном, начал выгонять, мы поссорились, а после… Я очнулась в полной тишине лицом к земле, весь рот был в грязи. Вокруг бегали люди, что-то кричали, но я не слышала их. «Странные, - успела подумать, - рот открывают, а ничего не говорят». Первыми звуками, которые воспринял мой слух, был жалобный голос: «Мама, мамочка, больно мне, больно». Я встала, меня мутило. Рядом была толпа, в центре лежал этот силовик с проломленным черепом и причитал «мама, мамочка». Я начала падать. Услышала голос: «Врача, быстро, тут еще раненые». Подошёл доктор, стал смотреть, сказал, что у меня в голове осколок. Я плохо слышала, да и то только одним ухом. Потом меня отвезли в ближайшую больницу - другую, не ту, которая была под контролем боевиков.
– Нет, это был не обстрел. Как стало известно позже, какой-то рядовой игрался с оружием в БТРе и случайно нажал на спуск, ну и началось…
– Меня отвезли на операцию, под местным наркозом разрезали, вынули осколок, зашили. Побрили голову с левой стороны как у панка. Я держала во рту эспандер, а сверху на меня навалились две объемных медсестры, чтобы не вырывалась из-за боли. А силовику сделали трепанацию черепа, он не выжил. После операции меня положили в палату, где я была одна, немного поспала и решила вечером сбежать. В решающий момент меня остановил здоровенный дядька. Он все понял и как рявкнул на меня: «Ты что, у тебя контузия, у тебя сотрясение! Тебе надо срочно в постель». Я послушалась и пошла в кроватку. Но на следующий день все равно сбежала. Мне необходимо было попасть к заложникам.
– Конечно. Возле того самого блокпоста формировались списки тех, кто поедет в качестве добровольных заложников в больницу в обмен на тех, кого отпускают боевики. Там была масса желающих, очень много представителей зарубежной прессы. Я была в списке 580-я.
– Было. Ровно до того момента, как всем раздали расписку, что в случае чего Минобороны не несет ответственности за нашу смерть. Все ужаснулись, мол, как так, почему. «Потому, что сейчас они за город выйдут, и мы их будем брать. Стрелять будем», - был ответ. Тогда выяснилось, что никто уже не хочет ехать.
– А я оказалась в первой тройке. Вместе с Алексеем Самолетовым и Сергеем Тополем (Алексей Самолётов – журналист, актер, режиссер, сценарист, обозреватель канала «Звезда». На момент событий в Буденновске работал корреспондентом телеканала «Вести». Сергей Тополь – журналист, во время теракта работал в газете «Коммерсант» – прим. автора). Самолетов продекламировал сильную речь, к нам присоединились еще несколько человек. Мы расписались и пошли. Но в последний момент ко мне подошел один из военных, взял меня как котенка за шкирку и сказал, что никуда я не поеду. За меня очень переживали. Я болтаюсь в воздухе, вырываюсь, сделать ничего не могу, а он держит. Кричу: «Пустите меня, пустите, мне фотографировать надо». А ребята уходят! Тогда я начала орать во всю глотку, за мной вернулись, и мы, наконец, отправились в больницу.
Фото из преисподней, ставшие историей
В те дни стояла июньская 40-градусная жара. Не было ни ветерка, ни плотной тени. Жажда, головокружение, южная духота сводили с ума даже здоровых людей. А хрупкая женщина с травмой черепа едва держалась на ногах. Однако это не помешало ей в первых рядах отправиться к экстремистам в качестве добровольного заложника — в больницу, где смрад гниющих дел и немыслимая антисанитария отравляли спертый воздух. Наталье нужно было увидеть, запечатлеть момент, сохранить это для будущих поколений, потому что кровавая цена, которую заплатил наш народ за кошмарную неделю в Буденновске, выходит за рамки официальных сводок и сухой статистики. За несколько дней было израсходовано более 30 пленок. Ей разрешили снимать — но только то, что покажут боевики.
– Нас встречал Асламбек «Большой» (чеченский военачальник, бригадный генерал Вооружённых сил Чеченской Республики Ичкерия, один из инициаторов и руководителей басаевского террора в Будённовске – прим. автора). Я уже четвертый раз была в качестве фотографа в горячих точках, поэтому меня узнали и даже не стали проводить досмотр. Но я настояла, чтобы меня со всеми досматривали. Коллег это очень удивляло. Спрашивали, мол, кто ты такая, что тебя и боевики, и спецслужбы знают. А что мне было ответить? Просто за прошлые поездки все облазила, а террористы меня знали, потому что большинство из них были из села Ведено и города Шали, где мне довелось побывать раньше. Меня провели на второй этаж к Басаеву, который в этот момент говорил по телефону. «Подожди, — кивнул мне тот, — я сейчас тут с Черномырдиным (Виктор Черномырдин - премьер-министр России в 1992-1998 годах – прим. автора) разговариваю». И дал команду, чтобы я пошла снимать, а сам стал дальше разговаривать. Ко мне приставили двоих или троих боевиков.
– Заложники мне задавали вопросы - что происходит, и когда всех освободят. Я отвечала, что скоро этот кошмар закончится. А у медперсонала вся одежда и тела были в буквах и цифрах. Понимаешь, у них на каждой груди, на каждой ноге, на руках, на халате — все исписано. Фамилия, имя, отчество, год рождения и адрес проживания. Я спросила, зачем это нужно. Они мне объяснили, что когда бомбили их, стреляли по больнице, то людей разрывало на части. И они по частям собирали тела, не могли определить личность убитых. Поэтому себя расписали. На всякий случай. Тогда у меня случился шок. Я стала фотографировать уже не думая, что снимаю.
– На четвертом этаже располагалась бывшая палата. Огромное помещение, целиком залитое кровью, а посредине — человеческие мозги. Вот этот красный пол и мозги — это вообще жуткое зрелище. Потом, значит, в другой комнате, со мной еще ходила медсестра. Она говорила, что в одном шкафу была беременная женщина, она спряталась туда во время штурма больницы нашими войсками. Но её там насмерть забило. Осколками. Нет, я не понимаю, зачем таким образом вообще освобождать заложников… В подвал меня отговорили идти. Туда складывали куски разорванных во время обстрела тел. Сказали, что просто психика может нарушиться. Но я не видела, чтобы кто-то плакал. Люди стойко и мужественно переносили это испытание.
Домой на живом щите
20 июня заложников погрузили в автобусы. В колонне — семь машин и рефрижератор с трупами.
Голос Натальи осекается, сильное волнение охватывает ее, речь становится более эмоциональной и сбивчивой. Ей до сих пор тяжело даются воспоминания о том, как прошли трое суток в пути. Как боевики ставили автомат на плечи журналистки и решали — стрелять сейчас, выбив стекла и прикрывшись живым щитом, или повременить. Как бессонные водители не смыкали глаз по дороге в Чечню.
– Я ехала в последнем автобусе, в седьмом, а за нами уже ехала эта машина с трупами. И нас останавливали несколько раз. Страшно было очень. И странно – мы все шли добровольцами в заложники, зная, что нас могут начать убивать. И каждый надеялся выжить. Но чувство близкого конца все равно пугало и заставляло съеживаться.
– В целом, общий план Басаева был масштабнее. Они направлялись не в Буденновск, а в Москву, но их задержали на блокпосту. Если бы проехали — был бы теракт в столице или где-то на подступах к ней. Басаев всем хвастался: «Нас везде пропускали за деньги». Мы ехали в Хасавюрт, и в Ставрополье люди прятались за домами и деревьями, боясь даже смотреть на нас.
– Ну, в Дагестане и в Чечне Басаева встречали как героя, несколько тысяч людей кричали «Аллаху Акбар!», обнимались, благодарили. В Чеченской республике к нам вышел Аслан Масхадов (тогдашний президент Чеченской Республики Ичкерия – прим. автора) со свитой этих его муфтиев и исламистов. Такое ощущение, что они были счастливы, что чеченские радикалы убивали русских, что единственная мораль захватчиков — отрезать голову, а потом напоказ рассуждать о том, что это делается ради мира, - невольно содрогается от воспоминаний Наталья.
– Не знаю. Один раз Басаев поменял маршрут. Вот там началась стрессовая ситуация, они решали, начинать бомбить или нет. Ведь позади нас ещё, как я потом поняла, ехали всякие военные, милицейские, летали вертолеты, что-то скидывали сверху. Что — не знаю, но пшеничное поле загорелось, и тогда жуткая стрессовая ситуация была, мы останавливались несколько раз. До сих пор удивляюсь героизму водителей. Они, по-моему, трое суток не спали вообще.
– 20 июня мы приехали в Зондак. Велись переговоры по вопросу освобождения пленных, выдвигались какие-то требования. Басаев провёл митинг, мол, вот с чем столкнулись хорошие правоверные мусульмане – российская оккупация. Значит, мы, чеченцы, бедные, несчастные, и вообще это не теракт, а борьба за свободу. Это все лицемерие, ложь и показуха. Они вырезали целые русские семьи у себя в Чечне, а делается такое вовсе не ради мира во всем мире. Двадцатого к вечеру мы все же поехали обратно. На трех автобусах. Четыре они решили оставить себе.
– Когда мы по Ставропольскому краю ехали, я помню, одна женщина бежит с цветами. И она упала прям так, что жалко ее, а потом встала - коленки разбитые, цветы кидает под автобус. Это такое зрелище.... Вот ты едешь в автобусе, люди стоят, плачут, все машут, все молятся. Потом мы приехали в Буденновск. Тоже люди все плакали, все были очень рады, что кто-то живой остался. А я впервые обнаружила седые волосы. Но все-таки больше всего запомнила не страх, а стойкость врачей. Просто удивительные люди – прелесть, а не люди. Они собирали расчленённые тела и говорили: «Не переживай, мы тебя подготовим». И эти женщины — настоящие герои, - заключает Наталья.
Трагедия в Буденновске стала не просто кровавым пятном на карте России. Эту рукотворную катастрофу можно считать переломным моментом в истории Первой чеченской войны. Вслед за терактом последовали отставки высших должностных лиц: вице-премьер — министр по делам национальностей, директор ФСБ, министр внутренних дел и губернатор Ставропольского края — все они понесли ответственность за неспособность предотвратить бойню и обеспечить безопасность граждан. В июне того же года состоялись два раунда переговоров между российскими и чеченскими представителями. Первые принесли временный мораторий на боевые действия, вторые – договорённость об обмене пленными, разоружении чеченских отрядов, выводе российских войск и проведении выборов. Но реальность оказалась более жестокой. Достигнутые договорённости оказались хрупкими, перемирие неоднократно нарушалось обеими сторонами. Война продолжалась еще более года, а Буденновск стал мрачным напоминанием о цене бездействия, цене безразличия, цене замалчивания.
Тридцатилетие захвата Буденовска: фоторепортаж
Смотрите фотогалерею по теме